3. «Преисподняя» Сандему Маргит




— Я тоже, — рассмеялась Суль. — Может быть, мы сможем научиться этому вместе?

 

— Но… если не получится?

 

— Скилле может научить нас, — усмехнулась Суль. — Ведь у него наверняка уже есть дети и внуки!

 

— Скилле? Нет! Это прирожденный солдат.

 

Лицо Скилле оставалось мрачным.

 

— Внуки! — обиженно фыркнул он. — Вы думаете, что я уже такой старый, фрекен Суль? Нет, самое время собираться в путь и не терять силы на подобную пустую болтовню!

 

Однако после этого оба смотрели на нее совсем по-другому. Взгляд юного Йоргена выражал восхищение и сожаление, словно он размышлял о том, что урок поцелуев не такая уж глупая затея. Скилле же видел в ней бедного, беззащитного ребенка, чья жизнь разрушена бессердечным насильником. Но разве был милый, несчастный Клаус насильником?! Суль почувствовала угрызения совести. Она ненавидела новое отношение к ней со стороны Скилле. Если Суль чем-то и гордилась, так это своей независимостью.

 

На этот раз путь их не был таким изнурительно долгим. Как только кончилась гряда холмов Ромеле, Скилле остановился и сказал:

 

— Ждите меня здесь. Я поеду поищу ночлег.

 

Солнце стояло у самого горизонта. Они расположились в рощице, где среди листвы одиноко пел дрозд. Суль и Йорген слезли с лошадей, размяли ноги.

 

— Так болит задница, — без всякого стеснения брякнула Суль, и Йорген, разумеется, тут же покраснел. О чем он подумал? О том, что у прекрасных дам нет места, на котором сидят?

 

Йоргену очень хотелось продолжить беседу, но у Суль уже пропало желание соблазнить его. Для нее он был слишком зеленый и невинный. Как она сказала Дагу: ей нужно что-нибудь покрепче.

 

Но кое-что она ему все же позволила. Позволила ему гладить свое лицо, прикасаться к нему губами, поправляла его, когда он был чересчур неуклюж. Она сказала ему, какие, по ее мнению, слова приятно слышать девственнице, позволила ему пощупать свое тело. Большего никто из них не желал.

 

— Это священное место для нее, — сказал Суль. — Ты не должен пачкаться, прикасаясь к другим женщинам.

 

Он согласился с ней, хотя и с видимым трудом. Губы и руки его дрожали, он, словно ребенок, сжал ноги. Суль совершенно не желала его. Она принялась снимать с коня седло и упряжку. Но она ощущала беспокойство. «Должно быть, я совершенно не влюбчива, — озабоченно думала она. — Его прикосновения должны были возбудить меня, но мне это показалось лишь надоедливым».

 

Вернулся Якоб Скилле и избавил их от щекотливого положения.

 

— Я не нашел поблизости никакого жилья, — сказал он. — Поедем дальше или разобьем здесь лагерь?

 

— Останемся, — решил Йорген, — лошадям нужен отдых.

 

И они остались. Расстилая пледы, захваченные с собой, Суль искоса наблюдала за Якобом Скилле. Что-то в нем изменилось, как ей показалось. Вскоре она поняла, что она сама изменила свое мнение о нем. И причиной этому стали неуклюжие ласки Йоргена. Скилле был среди них лидером, принимающим решения. Он был высок и крепок — видавший виды вояка, не интересующийся женщинами. Лицо его было по-своему привлекательно. Ему было далеко до Адониса, но в глазах его был огонь и проницательность — и это привлекало Суль. У него были белые зубы и загорелая кожа. Он был небрит, и ему не помещало бы вымыть лицо и руки, а также причесать торчащие во все стороны волосы. Тело его было гибким и подвижным, в движениях чувствовалась страсть.

 

Суль с облегчением вздохнула. «Все-таки я не такая бесчувственная», — подумала она.

 

Помогая все эти годы Тенгелю лечить больных, она наложила для себя запрет на свой интерес к мужчинам. Гнев Тенгеля так глубоко запал ей в душу, что она старалась сделать все, чтобы угодить ему. Но теперь она была далеко от отеческой опеки Тенгеля — единственного мужчины в мире, которого она уважала. Она была свободна — свободна от судьи Страленхельма и его семьи, свободна от Дага. Никто не знал, что она задумала, покидая Копенгаген и намереваясь снова вернуться в Норвегию. И этой свободой нужно было воспользоваться! Как именно она и сама в точности еще не представляла.

 

На болтовню времени уже не было. По-спартански перекусив, Скилле завернулся в плед и приказал остальным сделать то же самое, пожелав всем спокойной ночи. К счастью, Суль легла так, что у Йоргена не было никакой возможности приблизиться к ней. И она была рада этому: ей вовсе не хотелось неуклюжих прикосновений этого мальчишки, ей невыносим был его сбивчивый шепот. Она внутренне отвергала все явные и неявные доказательства его вожделения. Оттилия должна была получить его нетронутым.

 

Суль чувствовала себя невероятно усталой: длительная езда отбила ей все ягодицы. Еще немного, и она заснула.

 

5

 

В доме на Липовой аллее стало не так многолюдно. Один лишь Аре без конца спорил с отцом и Шарлоттой по поводу торговли лесом. Даг делал в Копенгагене последние рывки перед экзаменом, а Суль пришлось сбежать из Копенгагена по причине своего ведьмовства и теперь она скакала верхом через Сконе.

 

Все трое, оставшиеся дома, были вполне счастливы. Хуже было дело у Лив, такой самозабвенно-дружелюбной и человеколюбивой, всем своим существом предназначенной для счастья.

 

В благоустроенном, но не слишком уютном доме в Осло Лив вела почти невероятную борьбу за то, чтобы угодить своему мужу. Днем, когда он бывал в своей конторе, свекровь вертела по своему усмотрению податливой девушкой, по вечерам же она была в распоряжении мужа. Лаурентс гладил ее рассеянно по голове и спрашивал, как поживает его сахарная головка. Но он совсем не слушал ее, когда она пыталась рассказать ему, как провела день. Впрочем, ей не о чем было рассказывать. И она научилась молчать о своем унижении. Когда однажды она заикнулась о чем-то подобном, Лаурентс рассердился и обвинил ее в неблагодарности. Его мать старая и беспомощная, ей следует это понять, а он сам — разве он не носит ее на руках? Как-то раз она попросила, чтобы ей предоставили больше самостоятельности, чтобы она могла показать, на что она способна. «Ради Бога, — ответил он. — Ступай на кухню и спроси у повара разрешения испечь пирожное, дорогая!» И тогда она махнула на все рукой.

 

В один из весенних дней свекровь, как обычно, понукала ее, лежа на диване. Лив приносила ей то конфеты, то зеркало, то кружку пива, но старуха постоянно была недовольна ею.

 

— Никому нет дела до моих мучений, — жаловалась свекровь, хватаясь за сердце с правой стороны, но Лив не подавала виду, что замечает это. — Сын говорит только о делах, невестка слишком ленива и бестолкова, чтобы думать о моих нуждах и желаниях.

 

— Чего бы вы хотели сейчас, дорогая матушка? — вежливо спросила Лив.

 

— Ах, можешь ли ты чем-нибудь помочь мне, если думаешь только о себе? Я лежу совсем одна. Всеми забытая. Когда ты спустилась вниз, чтобы поесть, у меня был сердечный приступ. Мое бедное сердце не вынесет того, что мой сын так неудачно женился. Я лежу здесь, беспомощная… совсем одна… в страхе…

 

— Я не знала…

 

— Я кричала, — простонала свекровь. — Но никто не отозвался. Некому было прийти мне на помощь.

 

Лив почувствовала себя виноватой в том, что спустилась в завтраку. Превозмогая жестокие угрызения совести; она спросила свекровь, не хочет ли та что-нибудь поесть.

 

Нет, она совсем не голодна. Ей кусочек в горло не лезет. И все потому, что она тайком съела пятнадцать жирных пончиков. Уже несколько дней у нее нет аппетита. Ей совершенно ничего не хочется. Но кого это волнует?

 

— Если я умру, это будет твоя вина, Лив. Хочу, чтобы ты знала об этом и помнила!

 

Лив опустила глаза.

 

— Может, мне следует остаться сегодня дома? — спросила она. — Жена одного из коллег Лаурентса пригласила меня сегодня в гости, как вы уже знаете, но если вам плохо, матушка, то…




Свекровь завопила:

 

— Как же, она ведь пригласила тебя, а не меня! Конечно, ты пойдешь, это так похоже на тебя — думать только о развлечениях! Отправляйся, не думай обо мне, ступай на все четыре стороны!

 

Это было первое приглашение, полученное Лив персонально, и она рада была хоть на время оставить дом, даже зная, что ее пригласили из вежливости. Лив не принимали в кругу знакомых Лаурентса, ведь она была не буржуазного происхождения, с ней никто не считался.

 

— Я могу предупредить о своем отказе.

 

— Нет, не надо. Я чувствую, себя прекрасно и уже привыкла к тому, что мной пренебрегают. Впрочем, когда мы жили вдвоем с Лаурентсом, все было иначе. Тогда у него находилось время для меня, и нам было хорошо вдвоем. Он был так внимателен к своей старой матери. Теперь же он вынужден выжимать из себя все соки, чтобы удовлетворить свою ненасытную жену. И это он, который мог бы стать действительно знаменитым человеком в городе! Все молодые женщины из буржуазных семей бегали за ним, а он выбрал девку из деревни!

 

Последние слова она почти выплюнула.

 

Лив старалась пропустить все это мимо ушей. Она знала, что Лаурентс не так уж долго жил вдвоем с матерью, потому что его отец умер незадолго до свадьбы.

 

Время от времени Лив размышляла о том, чем же больна ее свекровь. Если что-то интересовало старуху — скандалы и тому подобное — она готова была идти на другой конец города, чтобы послушать сплетни. Но когда ничего такого не происходило, она лежала и ныла на диване — и была больной, совсем больной!..

 

— Ладно, если матушка в самом деле чувствует себя хорошо, я пойду, — уверенно произнесла Лив. — Вам ничего не нужно?

 

— Мне нужно, чтобы ты ушла, — выдавила из себя эта вовсе не такая уж старая женщина.

 

Значит, Лив могла в самом деле уйти? Потом, разумеется, ей не избежать ехидных намеков, но это не важно. Она чувствовала, что если сейчас не уйдет из этого дома, ей станет дурно. Сейчас, вот сейчас она уйдет! О, нет, уйти ей не удалось.

 

Ее свекровь вовсе не намеревалась предоставить ей счастливую возможность подышать свежим воздухом. Едва она собралась в гости, как свекровь схватилась за горло. Из ее глотки донесся хрип:

 

— О, мне нечем дышать! Мне не хватает воздуха!

 

Лив бросилась за нюхательной солью.

 

— Вызвать врача? — спросила она, когда свекровь немного пришла в себя.

 

— Нет, нет. Не стоит отвлекать по пустякам такого занятого человека. Будет так некрасиво, если моя собственная семья от меня отвернется!

 

Побледневшее лицо Лив выражало страдальческую покорность. Она предупредила даму, пригласившую ее, что не придет.

 

Сразу после этого свекровь ожила и уже скоро чувствовала себя настолько хорошо, что снова взялась обрабатывать невестку.

 

Суль проснулась от сдавленного крика. Одновременно с ней проснулся и Якоб Скилле. Была полночь. Луна освещала странную сцену. Лошади били копытами и рвались с привязи. Двое человек наклонились над Йоргеном, который отчаянно сопротивлялся. На Скилле тоже набросились двое, повалили его.

 

Суль действовала инстинктивно и мгновенно. Схватив камень, она изо всех сил метнула его в голову того, кто наклонился над Йоргеном. Другому, еще не успевшему заметить ее, она разбила камнем лицо.

 

Йорген хватал ртом воздух, было ясно, что его душили. На него капала кровь с головы нападавшего, но у Суль не было времени вмешаться. Она бросилась помогать Скилле. В этом не было необходимости, потому что Скилле вынул нож и уже убил одного. Он проснулся вовремя. Теперь он вступил в смертельную схватку со вторым бандитом. Прежде чем она сообразила, что происходит, из леса выбежал еще один человек и схватил ее. Суль боролась изо всех сил, но он схватил ее сзади, и она не могла воспрепятствовать тому, что бандит бросил ее на ближайшего коня и поскакал вместе с ней. Краем глаза ей удалось увидеть, что Скилле убил и второго бандита и теперь спешит к лошадям.

 

Суль осыпала своего похитителя ругательствами, достойными хорошего драгуна. Беззащитные девственницы так не выражались! Но, возможно, он и не слышал ее, так быстро они неслись. Суль изворачивалась, кусалась и царапалась.

 

— Нагнись! — услышала она сзади голос Скилле, чувствуя, как ветви деревьев хлещут ее по лицу.

 

Она пригнулась. Над рощей Ромеле раздался выстрел, бандит закричал и свалился на землю. Суль не успела подхватить поводья и чуть было не оказалась под копытами лошади.

 

Скилле остановился и слез с коня. Вторая лошадь продолжала бежать, но потом вернулась на его зов. Бандит увел его собственную лошадь. «Вот почему он пустился в погоню», — угрюмо подумала Суль, лежа на колючих ветвях можжевельника. Но Скилле пришел на выручку прежде всего ей.

 

— Сожалею, что так задержался, но мне пришлось перезаряжать ружья.

 

— Как вы себя чувствуете? — озабоченно спросил он.

 

Суль неуверенно поднялась.

 

— Думаю, что нормально. Это был меткий выстрел, — пробормотала она, падая к нему в объятия. Якоб Скилле подхватил ее.

 

— М-м-м-м, — бормотала она, — не так уж плохо, когда тебя держат на руках.

 

— Что?

 

— Ничего. Мне так хорошо! Ты ведь такой здоровенный и сильный. Пойдем, посмотрим, что там с Йоргеном.

 

— Идем.

 

Он неохотно опустил ее на землю.

 

С Йоргеном ничего особенно не произошло. На руке у него была ножевая рана, говорил он с трудом, но главное — был жив.

 

— Это благодаря тебе, — сдавленно прошептал он Суль. — Ты быстро нашлась.

 

— Что? — удивился Якоб Скилле. — Это твоя работа?

 

Он показал рукой на двух мужчин с пробитыми черепами. Суль кивнула.

 

— Бедный ребенок, — сказал он. — Как ты сопротивлялась! Подумать только, попасть в такую переделку!

 

Суль пыталась было возразить, но вместо этого стала хвалить Скилле:

 

— Это ты нас спас, мы многим обязаны тебе! Эти идиоты осмелились напасть на королевских курьеров! Если бы они знали, на кого нападают! Как нам быть с Йоргеном?

 

Юношу шатало из стороны в сторону.

 

— Я… наверное, потерял много крови…

 

Только теперь они обнаружили, что у него несколько ножевых ран.

 

— Я сделаю тебе перевязку, — сказала Суль и тут же оторвала кусок материи от своей сорочки. — Тебе нужен покой. Неужели поблизости нет никакого жилья?

 

— Нет, — ответил Скилле. — Но если поехать в южном направлении, к морю…

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Enter the text from the image below